Жизнь не баловала его ни в годы беспризорного детства, ни в лета отрочества и возмужания, ни в довольно уже зрелом возрасте. Писать начал рано, но почти не публиковался. Так, разве что редкие небольшие подборки или отдельные стихи, и то чаще в местных газетах, да две-три небольшие книжки-брошюрки, книжки-сборнички, одна из которых – «Разбег», с подзаголовком «Стихи молодых поэтов», хабаровского книжного издательства за 1962 год, которая для большинства её авторов так разбегом в жизни и поэзии и осталась, у меня и сейчас на полке. И лишь в 1991-м, за два года до неожиданной смерти 63-летнего поэта, на собранные у спонсоров деньги выходит первый его заметный сборник стихов «Песчаный остров», а через семь лет – ещё один, на мой взгляд, даже более значительный – «Высокие цветы». Вторая книга издана при поддержке администрации Хабаровского края и личного участия в этой поддержке Виктора Ивановича Ишаева.
А познакомился я с Выборовым где-то в самом конце пятидесятых или в самом начале шестидесятых. Был повод: мастер или уже прораб Геннадий Филиппович Мартынов написал повесть «Первостроители», и Константин Романович приехал к нам из Комсомольска, где тогда жил и работал, чтобы вместе с нами, местными литераторами, обсудить её.
Мы очень просто и быстро сошлись, разговорились и после рюмки-другой перешли на «ты», перестав называть гостя по отчеству, хотя и был он несколько старше нас.
Понятно, после горячих дебатов и жаркого обсуждения, после разбора повести каждый из нас прочитал свои стихи, надеясь услышать от маститого поэта в свой адрес лестные слова. Помню, меня Выборов назвал «поэтом туманов, земли и солнца» и уже позже, через год или два, подарил мне тот самый сборничек – «Разбег» со своим автографом и теми словами, которые он сказал при первой встрече.
Конечно же, и Костя продекламировал нам (именно продекламировал, а не прочитал!) свои стихи, в том числе своего «Капитана». (В книге «Высокие цветы» его название – «Два капитана» и оно сильно переработано).
Корабль – взаправдашний на вид
И капитан отличный.
Корабль – тяжёлый мачтовик –
Владельцем сделан лично.
Плывёт, поставив круто борт,
Туда, где ветер свищет.
Вдруг – перекат, водоворот,
И судно – кверху днищем!
Бурлит поток, чудит поток,
Бежит в обход и прямо.
И снова в руки молоток
Взял мальчуган упрямо.
Гремит, грозится где-то гром,
И ветры стонут где-то.
А он тяжёлым молотком
Стучит на всю планету…
Стучи, упрямый капитан!
На помощь отовсюду
По всем дорогам и путям
К тебе шагают люди.
Пусть гром грозит и тут и там,
Пусть дождь потоки множит,
Стучи, упрямый капитан,
Мы все тебе поможем!
Уже тогда, по аналогии со стихотворением, и сам Константин Выборов был капитаном, хотя, может, ещё и не дальнего плавания, но со всё расширяющимися поэтическими горизонтами. Мы же, за исключением разве что Геннадия Мартынова, были молоды, наивны, и нам дела не было до каких-то там политических баталий и социально-экономических проблем. Всё это у нас было впереди.
Поступить в педагогический институт города юности посоветовал мне Костя. Почему не на факультет журналистики во Владивостокский университет, куда я уже послал запрос?
– Понимаешь, журналист – это не профессия, это, скорее, душевное состояние. Это как тяга к поэзии. А педагог – это специальность, которая тебя прокормит, куском хлеба обеспечит. Ведь у тебя тоже нет родителей, и кроме тебя самого тебе никто не поможет. Ну, а если всё-таки захочешь стать журналистом, в газету и после пединститута примут. Главное, чтобы пером и логикой мышления владел.
Как в воду глядел – 23 года проработал я в «Амурской заре»!
На постоянное местожительство в Амурск Выборов приехал из Комсомольска в 1967 году. Связано это было не с решением квартирного вопроса – квартира в городе юности у него была, я сам бывал в ней несколько раз. Это был поиск контакта с молодостью самой жизни. И сразу же стал объединять вокруг себя пишущую братию. Так в нашем городе появилось литературное объединение, которое Константин Романович возглавлял 20 лет. У него хватало терпения читать наши корявые рукописи и в то же время преподавать русский язык и литературу в техникуме целлюлозно-картонного комбината. Его волновали и радовали удачи начинающих, только входящих в мир прозы и поэзии, студентов, и как настоящий учитель, педагог он переживал за их каждую творческую неуклюжесть.
Бывало, встретишься с ним на улице, поговоришь о житье-бытье, о текущем политическом и общественном моменте, выслушаешь мнение, наполненное свежестью и оптимизмом, и всё вокруг становится радужнее, веселее, появляется надежда на то, что наконец-то мы очнёмся от спячки, отряхнёмся от постоянной нашей лени и, засучив рукава, по-настоящему возьмёмся за дело, не перенося и не оставляя всё на завтра, ни тем более на послезавтра.
Не могу претендовать на то, что мы были друзьями. Скажу так: знал и общался с ним достаточно долго. Не был с ним запанибрата, но состоял более чем в приятельских отношениях, и поодиночке и семьями ходили друг к другу в гости. Ведь на многое у нас с ним были одинаковые взгляды, хотя были и разногласия. Разногласия, которые не разъединяют, а объединяют людей. Особенно разгорались с ним споры, когда к нам присоединялся первостроитель Амурска и художник Сергей Воробьёв. Спорим об искусстве, о литературе, о предназначении человека в этом мире… И я обычно проигрывал, оказывался перед ними бессилен: как правило, они обрушивались на меня вдвоём. Подозреваю, делалось это специально, чтобы меня раззадорить, втянуть в спор, быть более откровенным… Я же считал себя правым и обижался на несправедливость с их стороны. Однажды Сергей не преминул этим воспользоваться и опубликовал в «Тихоокеанской звезде» материал, так его и озаглавив, – «Обида Геннадия Толмачева». Дело касалось спорных моментов в нашей творческой жизни.
В последнее время Выборова встречал я всё реже и реже. И каждый раз он не скрывал, что ему, в прямом и переносном смысле, не хватает свежего воздуха, что недостаёт общения с людьми, что не заходят к нему друзья и оппоненты. При этом однако не пускался в нытьё. Знал: всеобщий недуг нашего общества – наше доморощенное равнодушие. Как поэт Константин негодовал и в то же время философски относился к тому, что страну охватил синдром бездуховности и бездейственности. Это пройдёт. Правда, вопрос: когда? Главное же, по его мнению, люди заговорили и стали мыслить самостоятельно, не боясь и не оглядываясь на то, что и кто их окружает.
Во многих своих стихах и литературных работах Выборов выражал личную приверженность к возрождению демократических взглядов. Проявил себя как краевед и организатор экспозиций в музеях Комсомольска и Амурска. Был организатором музея на машзаводе. Выступал ведущим на смотрах и концертах, декламировал стихи. Последнего у него было просто не отнять.
В нём все видели человека, ничего общего не имеющего с политиканством так называемых демократов. Он был «сам по себе», и с этого пути его было не сбить. Он сам являлся демократом поэзии и литературы в целом. Многим редакторам это не нравилось, и поэтому Выборов редко публиковался, мало выступал по радио и телевидению. Но вера и убеждённость в том, что завтра-послезавтра его стихи понадобятся людям, не покидала его.
На протяжении многих лет к нему тянулись не только наши доморощенные поэты и прозаики, но и творчески одарённые собратья по перу из Комсомольска искали с ним встреч. И среди художников города юности Костя был своим человеком, к мнению которого они чутко прислушивались. Как, впрочем, и в Амурске едва ли не все художники были его друзьями.
Однако надо признать, работа в техникуме целлюлозного комбината не могла заменить ему ни бывшего его круга общения, ни тех возможностей, которые были у него в Комсомольске. Это проглядывалось и чувствовалось весьма очевидно. Незаметно рушились старые связи, всё ближе и ближе подступали болезни и одиночество. Константин всё больше замыкался в себе: Друзей всё меньше, Близких нет почти… Всё реже и реже виделся я с ним, и говорить, казалось, было уже не о чем. Так, поздороваемся, и каждый – по своим делам. Тем не менее, и в эти тяжёлые для Выборова дни всю его поэзию, как заметила кандидат филологических наук Ирина Рябий, «наполняют свет и тепло. Всё в его стихах горит и сверкает, даже если свет оказывается холоден». … Ему нужно было так мало и так много: «дышала бы только душа».
Геннадий ТОЛМАЧЁВ.
