У Марии Андреевны Фоминой много родных, близких и очень любимых людей. Вот только живут они в Новороссийске, в Москве, Хабаровске… А она с Амурском расстаться не может.
– И мои корни в Поволжье, – вспоминает амурчанка. – Но родители-переселенцы приехали в 30-х на Амур строить город юности. Сначала их поселили на Хунгарях. Я и родилась там. В 38-м переехали в Комсомольск, жили на подсобном хозяйстве авиазавода. Впоследствии там стал посёлок Менделеева. Отец в первые дни войны ушёл на фронт. Погиб под Ленинградом. Я разыскала, где он похоронен: в братской могиле в деревне Языково Ленинградской области. Мама умерла, оставив четверых сирот: мне было 14 лет, самой младшей сестрёнке 7 месяцев и ещё сестра и брат. Малышку определили в Дом малютки, нас – в детдом. Но мы не потерялись. И живём недалеко друг от друга: Комсомольск, Хабаровск, Троицкое. «Подошёл военный, необыкновенный …»
– До сих пор не поняла, что меня толкнуло, но в 18 лет я выскочила замуж за военного. К 23 февраля родила дочку, затем сына. Больше 7 лет кочевали из барака в казарму. И как-то мы с моим военным мужем не сошлись. Из Читинской области я уехала от него. Гале было 6 лет, Толику – 3. Брат жил в Комсомольске, и мы приехали к нему. 63-й год, октябрь. Устроилась в Амурске на завод железобетонных изделий, получила малосемейку на Мира, 16, затем 2-комнатную квартиру. Через год познакомилась с очень хорошим парнем и прожила с ним 10 самых счастливых лет в моей жизни. Только так уж случается нередко, что радость и беда рядом идут. Светлая полоса и чёрная. Моя чёрная полоса вернулась ко мне в 71-м. Чернее не бывает. В ЦККовском канале утонул мой 11-летний сын Толик. Абсолютно не знаю, как я это пережила. Целый год болела, лечилась, не говорила даже. А чёрное продолжалось. Уехал от меня мой хороший муж. С другой женщиной. Я сама и натолкнула. Не имея сил справиться с горем, не хотела больше детей. И сама говорила: встретишь другую – не обижусь. Он встретил. Достал мне путёвку в Прибалтику, сделал в квартире тщательный ремонт и уехал, не простившись. Дочка написала мне: «Папа уехал, я у тёти Вали». С тех пор я живу одна.
Работала в 858-м управлении табельщицей, затем кассиром, бухгалтером. На пенсию ушла в мае 1988 года. Но общественную работу не оставила. Активистка, солистка, общественница
– Я постоянно участвовала в работе товарищеских судов, профкома, постройкома, была солисткой в хоре, плясала в художественной самодеятельности, – рассказывает Мария Андреевна и показывает фотографию: вышитая крестиком блузка, ямочки на щеках, озорной танец. – Но, потеряв сына, петь перестала. Ушла из хора и в другой не пошла, хотя и звали.
– А ветеранское движение что даёт вам?
– Скорее, наша работа даёт многое людям. А лично мне «спасибо» сказали – я и довольна. Но всё-таки бывают ситуации, когда человеку в одиночку тяжелее. И у меня было: попала в больницу с гепатитом. Надолго. Никто не навестил. Родных-то здесь нет. И у других подобное случается. Внимание порою бывает во спасение.
Перед майскими праздниками я хлопотала, обходила свой участок и вдруг опомнилась: у моего дядьки-комсомольчанина 80-летие подходит, а он в развалюхе живёт. Написала на авиазавод, в Совет ветеранов. К дяде Коле нагрянула комиссия, пообещали в только что заложенном доме выделить для него квартиру. А я научила: это ещё когда будет, иди сейчас, потому что другой дом как раз сдаётся. Он рассказал: «Захожу в Совет. «Что случилось, Николай Матвеевич?» – «Да Манечка приезжала. Сказала, если сейчас не дадите квартиру, напишет Министру обороны».
Квартиру дядя получил и был очень счастлив. Не знаю, как бы там было с министром, но Сталину я, 14-летняя, письмо отправляла. Где-то через неделю подъезжает к нашему бараку чёрная «Волга». Я крылечко домываю, босиком. «Крысина Мария?» – «Да». В машину меня и поехали на Дзёмги, в горком. Большой кабинет. Большой начальник показывает конверт: «Ты писала?» – «Да.» – «И что хотела?» – «Работу…». Комсомолка, артистка, звеньевая
– Потом была в совхозе комсоргом. И – клуб наш сгорел. Без клуба как жить? Иду к директору плотника просить. Нет, не дал он нам ни рабочих, ни материалов. А тут меня выбрали делегатом на комсомольскую конференцию. Сижу в торжественном зале рядом с нашим совхозным парторгом и вдруг без всякого предупреждения слышу: выступает комсорг Мария Крысина. Иду по проходу, а в голове одна забота: будет ли меня видно из-за трибуны. Обнаружив там скамеечку вроде тех, на которых коров доят, я встала на неё и ещё на цыпочки поднялась. А дальше не знаю что делать? На вопрос из президиума всё сразу высказала про сгоревший клуб и про плохого директора. На место летела окрылённая, под бурные аплодисменты, а парторг мне тихонько: «Выступила? А теперь что будет?». А то и было: вызвал директор. «Ты красиво выступала, говорят?» – «Да. Выступила.» – «И что хочешь?» – «Плотник, кирпичи …» – «Во-о-он!» – закричал громким голосом, и я вылетела из конторы. А была звеньевой в совхозе, мы успешно выращивали и убирали овощи, хабаровские корреспонденты фотографировали нас и с тяпками, и крупным планом. А тут такой разгром. Реву, конечно, и зарекаюсь на будущее. Но нет. Директора нашего вызвали в горком и, вернувшись, он вновь требует меня в кабинет. «Повтори, что тебе надо.» – «Ничего не надо!» – «Но ты же говорила о плотниках, кирпичах, досках»…
И вот на сцене возрождённого клуба пою, и голос мой звенит счастливо: «Чайка смело пролетела Над седой волной, Окунулась и вернулась, Вьётся надо мной…»
Хлопали сильнее, чем на конференции. Гроза-директор поднялся на сцену, обнял меня, и я уже не боюсь, прижалась к его боку, уютно мне у него под мышкой, своего-то отца я и не помню. «Вот если бы не эта малявка, не было бы у нас клуба», – провозгласил он, и зал вновь зааплодировал от души…
Пока Мария Андреевна напевала куплет про птицу чайку, я успела расслышать её голос:
– Да у вас замечательно звучное сопрано! Кажется, это называется «меццо-сопрано».
– Мне говорили, что я имею голос, – подтверждает она. – На Дзёмги приезжали артисты Хабаровской филармонии и, услышав моё пение на смотре художественной самодеятельности, маме моей сказали, чтобы привезла после школы меня в филармонию. Возможно, была бы у меня другая жизнь, но вскоре и мамы не стало, и мне было не до пения. Мой правнук Влад тоже с пелёнок стал поклонником бабушкиного пения. Я как-то, убаюкивая его, напевала тихонько вместо колыбельной: «Ночь за окном синими крыльями машет, Вот и Луна вышла гулять в зенит. Ходит любовь, ходит по улице нашей, Тихо гитарой звенит…»
На другой вечер Владик у мамы просил «ту песню, какую бабушка пела.» – «Какую песню?» – «Ходит любовь». Внучка смеялась: не рановато ли такие уроки? В этом январе навестила их в Хабаровске. Вернулась домой, он по телефону: «Бабуля, привет! Я тебя люблю» – «Я знаю. И я тебя люблю» – «И я знаю». Ему три года, а он сам себе в компьютере фильмы меняет. Что за дети пошли? Хотя и внук с отличием закончил Амурскую художественную школу, затем – Московский юридический университет и сейчас работает в Московской адвокатуре. Внучка химик-биолог.
У её дочери и внуков счастливо сложились семьи. У Галины 23 февраля 50-летний юбилей и 30 лет её семейной жизни. Их любимые и счастливые лица глядят из рамочек и альбомов. Похожие друг на друга и красивые. Но вся эта бесконечно дорогая сердцу красота – не рядом. Главная печаль. И уехать к ним можно. Даже квартиру свою в Новороссийске внук-москвич бабушке предлагает. «Живи, а я буду к тебе приезжать в море купаться». «… Передай-ка, птица чайка, весточку мою»
– А как уедешь? – вздыхает бабушка. – Я здесь знаю каждый переулок наизусть. За хлебом пойду – 5 человек встречу, поговорю. В 50-летие Амурска будет 45 лет, как я в нём. Да, к слову, о юбилеях. В феврале ещё один намечается: 40 лет моему холодильнику. Недавно резиновая изоляция износилась, и молодой мастер в ателье, направляясь к стеллажу, чтобы выбрать нужную, спрашивает марку холодильника. Услышав «Мир», сделал пару шагов по инерции и резко остановился: повторите, я не знаю такой марки. Немолодой коллега усмехнулся: хорошая марка.
Это хорошо, что хорошая. Разве рядовому пенсионеру по средствам нынче новый холодильник? Пенсия 3500, коммуналка – 1029. Ещё спасибо льготам, то бы и в половину пенсии не уложиться. Я ветеран труда и, кстати, «Почётный ветеран Амурского района». Но вот ещё вторая печаль – болеть принялась, и серьёзно. Лекарства по тысяче, врач постоянно напоминает о пользе орехов, кураги, фруктов, овощей. А мы с моим холодильником от такого списка уже отвыкли. Рядом с детьми было бы легче, но мне кажется, я не смогу уехать. – Да уж, есть о чём подумать. Мне знакомо это чувство. Помню, как мы с дочкой в Пятигорске, увидев обыкновенную берёзку, остановились на бегу. Родное. Надоели за 30 дней «ихние» кипарисы. Мой брат Анатолий Шевчук живёт на Украине. И сыновья рядом, и внуки. Сами себе построили хорошие дома. На апрельских фотографиях у них в саду цветущие сливы и раскрывшиеся цветы крокусы. А в телефонной трубке его голос дрожит – тоскует по родине. Дальневосточники мы. Кажется, и вы относитесь к той породе людей, о которых говорят: где родился, там и пригодился.
Галина Жесткова
